Учитель



Я не могу сказать, что кино полюбила благодаря Сталю Никаноровичу Пензину. Это случилось гораздо раньше, когда мне было пять лет, и я впервые увидела настоящий фильм. Впечатление было таким сильным, что до сих пор помню белый довольно потрепанный экран, на котором была дырка внизу сбоку, — после окончания фильма я долго не могла отвести от него глаз. Помню и маленький зал солдатского клуба в воинской части, затерявшейся в саратовских степях, где служил отец. Ряды скрипучих откидных кресел и нас, детей, на первом ряду. Ноги до пола ни у кого не доставали. Мы баловались, качались в этих креслах, смеялись и галдели. Потом погас свет, загорелся экран, побежали буквы, и появилась маленькая чумазая девушка с огромными грустными глазами и золотыми волосами. Это была Янина Жеймо в роли Золушки в знаменитом фильме Надежды Кошеверовой и Михаила Шапиро. Моя жизнь словно остановилась в тот момент. Ночью я не могла заснуть. В голове вновь и вновь прокручивались кадры из фильма. Я запомнила его, кажется, сразу и наизусть — с первого кадра до последнего. Убедилась в этом через много лет, когда, уже будучи взрослой, смотрела его вновь. Следующая встреча с кино произошла гораздо позже, когда мои родители переехали в большой город — Вологду. Детских фильмов к нам в поселок не привозили. Киношный голод, который стал мучить меня сразу же после знакомства с белым экраном, приходилось удовлетворять просмотрами диафильмов, на которые собиралась у кого-нибудь дома вся поселковая ребятня. Родители, когда я подросла, видя мой неподдельный интерес к кино, стали специально для меня выписывать журнал «Советский экран», откуда я вырезала понравившиеся фотографии. Сэкономленные карманные деньги, которые мне давали на завтраки и на проезд в музыкальную школу, тратила на открытки с фотографиями артистов. Я не мыслила свою жизнь без кино.
Надо заметить, что дети моего поколения воспринимали кино совсем не так, как нынешние. Если они его вообще воспринимают. Они переполнены зрительными впечатлениями, начиная с пеленок. Благодаря, конечно, телевизору. Трудно представить, но я первый раз увидела телевизор, когда мне было уже лет 8-9. Для огромного количества людей того времени именно кино было главным источником эстетических переживаний. Кстати, телевизор при первом знакомстве на меня не произвел никакого впечатления. Разве можно было сравнить его дрожащее, нечеткое, серое изображение с большим, тем более цветным экраном?! Нынешних детей телевизионная стихия окружает с детства. С картинками высочайшего технического качества! Ныне мозги наших детей буквально забиты видеоинформацией, которую на любой вкус предлагает телевизионный экран. Ее гораздо, на несколько порядков, больше, чем той естественной информации, которую человек получает из жизни. Разве можно через нее пробиться к чувствам ребенка? А на нас — с нашим довольно-таки бедным жизненным и визуально-эстетическим фоном — кино производило потрясающее впечатление. Каждый фильм сознание «переваривало» очень долго. Происходила серьезная душевная работа, просыпалась тяга к творчеству, развивалась фантазия. Я помню, что с детства проживала каждый фильм так, как будто это случилось со мной. А поскольку мое сознательное — школьное — детство пришлось на благословенные шестидесятые, «оттепельные» годы, понятно, что мы смотрели очень неплохие фильмы. Это было время расцвета советского кино. Калатозов, Козинцев, Данелия, Эльдар Рязанов, Герасимов, Чхеидзе, Швейцер, Бондарчук, Быков, Кеосаян, Климов, Зархи, Кулиджанов, Мотыль, Авербах, Хейфец, Кулиш, Панфилов, Кончаловский, Ростоцкий, Хуциев, Чухрай, Шукшин, Шепитько, Муратова. Наконец, Тарковский… Да разве всех перечислишь? Я смотрела все подряд. Кино как будто росло вместе со мной. Оно взрослело, усложнялось, будоражило. От простых и ясных, идеологически выверенных коллизий не осталось и следа. Сложная, противоречивая, неоднозначная жизнь ворвалась на экран. Он требовал работы мысли. Возбуждал вопросы, на которые мне никто не мог дать ответы.
Пишу об этом так подробно, потому что помню, какое огромное значение придавал Сталь Никанорович кинообразованию и киновоспитанию. Я не знаю, может быть, его любовь к кинематографу тоже вспыхнула в детстве благодаря какому-то яркому киновпечатлению. Но он тоже был явно «ушиблен» этим искусством. И ясно осознавал, каким мощным воспитателем чувств, интеллекта и души может быть кинематограф благодаря своей зрелищной природе. Мне кажется, он верил, что кино может изменить мир. Надо только ему в этом немножко помочь развитой и широкой системой кинообразования. Наверняка он прекрасно понимал, как важно, чтобы первый детский эмоциональный и творческий импульс, вызванный фильмом, как правило, сказкой (о, какие сказки снимали и показывали в наше время!), имел продолжение. Любовь, чтобы она не погасла, надо поддерживать. В моем окружении мою любовь к кино никто особо не разделял, в школе оно было за рамками учебного процесса, в университете — тоже. Скорей всего и моя страсть постепенно превратилась бы в банальное потребительство, отошла на задний план. Особенно после того как моя попытка поступить во ВГИК закончилась неудачей. Я поступила на журналистику. А журналисту тогда важнее было знать директивы партийных съездов и особенности сельскохозяйственного и промышленного производства. Но тут на моем жизненном пути и встретился Сталь Никанорович.
На втором курсе университета я увидела объявление с приглашением в киноклуб ВГУ. Пройти мимо него я не могла. Там, в знаменитой 40-й аудитории, где проходили занятия киноклуба, я увидела Пензина первый раз. Все было необычно. Фильм, кажется, шведский, названия которого не помню, но в котором ничего не поняла, — раньше я таких вообще не видела. Он был черно-белый с каким-то желтоватым оттенком, как старая фотография, в нем ничего не происходило и люди почти не разговаривали. Скучный невозможно. Но аудитория внимала, затаив дыхание. А после окончания началось жаркое обсуждение с употреблением таких слов, терминов и имен, которых я сроду не слышала. Обращал на себя внимание руководитель всего действа — молодой мужчина, элегантный и стремительный в движениях, метавшийся по всему залу от одного выступающего к другому (Пензину тогда не было и сорока лет!). Он в светлом пижонском клетчатом пиджаке и массивных роговых очках, совместивший в своем облике и «физика» и «лирика», чьи споры были тогда очень в моде, но в нем, видимо, примирившихся. А вот в аудитории физики (в буквальном смысле) и «лирики»-филологи отчаянно спорили. Температура этого спора накалялась с каждой минутой еще и оттого, что первых представляли в основном парни, а вторых — девушки. Конечно, я не могла в него не встрять, отстаивая свои ортодоксальные представления о кино, сформированные советским кинопрокатом. Представляю, какой «анахроничной» я выглядела в этой продвинутой и уже довольно насмотренной компании со своим жутким провинциализмом, самоуверенностью и безапелляционностью. Я, как Фрося Бурлакова, быстро оказалась в центре внимания молодых воронежских интеллектуалов. Кажется, они смотрели на меня как на диковинку и буквально забавлялись, провоцируя на все большие глупости своими вопросами. Сталь Никанорович практически не вмешивался в нашу «дискуссию» — он всегда очень умело и мягко направлял ее, сглаживая при необходимости острые углы своей доброжелательностью и улыбкой. Очень внимательно слушал всех участников обсуждения, по-настоящему вступая в него только в конце, подводя итог и расставляя точки над «i». Так он сделал и в тот раз. После его «разбора полетов» я почувствовала себя круглой идиоткой и совершенно необразованной дурой. Но и он, и «физики» оказались снисходительными и не кровожадными. А может, просто пожалели «темную» смазливую девчонку. И даже проводили меня до остановки. Рассудительный Эдик Кистерев, восторженный Володя Попелло, горячий спорщик Сашка Сирота, всегда погруженный в себя Миша Гуревич, застенчивый и милый Сережа Еремин, простодушная и открытая Галя Внукова, дипломатичная и умная Галя Линшиц (потом ставшая Евтушенко), мягкая и терпеливая Наташа Ковтунова — многие, с кем я познакомилась в тот день, потом стали костяком воронежского киноклуба на долгие годы и моими друзьями.
Сталь Никанорович, приглашая меня прийти в киноклуб еще раз, думаю, сразу безошибочно узнал во мне человека «одной крови» — киномановской. Он вообще нас очень быстро вычислял по каким-то одному ему ведомым признакам. А вычислив, уже никогда не выпускал из круга своего внимания. Скоро свою жизнь без киноклуба я уже не представляла, меня тянуло туда, как магнитом. Хотелось разобраться. Этот удивительно искренний, открытый, необыкновенно обаятельный, хоть и столичного вида человек так много знал, говорил такие необычные вещи! Оказалось, что кинематограф не просто «подобие жизни», он обладает особенным языком, который надо знать и изучать, чтобы понять замысел режиссера. Фабульное и сюжетное кино — это уже прошлое, мировой кинематограф в своем развитии ушел далеко вперед. А кстати, что я о нем знала? Немножко Голливуда, французская комедия и приключения с Жаном Марэ, итальянский неореализм… Его, кстати, особенно любил советский кинопрокат. Наверное, за его социальную направленность, безжалостное разоблачение мафии, которая тогда по всему миру вошла в большую силу, а вместе с ней — и всего «прогнившего» капитализма.
В том, какие фильмы нам показывал Сталь Никанорович, не было определенной системы. Показывал то, что удавалось заполучить. Иногда это были фильмы из Госфильмофонда, иногда из ВГИКа, а иногда и из посольств Франции, Германии или даже Японии. Нередко мы смотрели фильмы в узкопленочном варианте — в университете для этого был проектор. Потом такие фильмы мы смотрели и в красном уголке «Пролетария», куда перешел университетский киноклуб, объединившись с «пролетарским» клубом «Друзей десятой музы». У многих из них не было никакого шанса попасть на широкий экран. Именно благодаря посольским картинам мы познакомились с французской «новой волной» — фильмами Годара, Трюффо, Аньес Варды. На большом экране мы смотрели лучшее из того, что мог предложить советский кинопрокат. Надо сказать, что по-настоящему хорошие, серьезные художественные фильмы тогда, как и сейчас, были в большом дефиците. Даже если и приобретались Госкино, на экранах особо не задерживались, а то и вовсе не появлялись — массовый зритель ими мало интересовался. А может, и не зритель, а директора кинотеатров, вольно или невольно формируя вкусы зрителей на свой манер. Тогда был такой порядок: два раза в неделю в небольшом зале конторы кинопроката, которая находилась по дороге в СХИ, для директоров кинотеатров и методистов управления кинофикации демонстрировались новые, недавно выпущенные фильмы. А они уже отбирали, что зрителю смотреть, а что — нет, распределяли их по кинотеатрам. За исключением, конечно, тех фильмов, которые особо рекомендовало Госкино и которые имели идеологическое значение. Тут уж никуда не денешься — приходилось показывать столько, сколько нужно, хоть и при пустых залах.
Сталь Никанорович не пропускал просмотры в кинопрокате и сам лично отбирал для киноклуба фильмы. Благодаря этому мы смотрели в основном шедевры — Антониони, Бергмана, Феллини, Висконти, Бертолуччи, Креймера, Куросавы, Вайды. И были в курсе основных тенденций развития мирового кинематографа. Эстетику, язык кино, обществознание, психологию, философию, нравственность мы постигали, так сказать, на наглядном материале. Пензин учил нас воспринимать фильм во всей его целостности, концептуально, судить о нем по законам того художника, которым он создан, видеть его глубинный смысл. Главный вопрос, на который он всегда учил нас находить ответ: «О чем фильм?». Это ведь только кажется, что ответить на него легко. Легко, если ограничиваться тематикой фильма. А если его философской идеей? Точно по Толстому: ЧТО? КАК? И НАСКОЛЬКО ОТ ДУШИ?
Сталь Никанорович был человеком очень широких взглядов. Он любил разное кино, лишь бы оно было по-настоящему художественным, тонко чувствовал его, глубоко понимал и высоко ценил. С трепетом он относился к творчеству самых непохожих режиссеров — от Чаплина до Бунюэля и Тарковского. Кажется, у него даже не было личных пристрастий. Он прекрасно знал творчество всех лучших кинохудожников мира. Никто так глубоко и проникновенно не мог рассказывать о кино, никто не мог так растолковать сложный фильм, никто не мог столько увидеть в каждой ленте, сколько видел он. Причем разбираться в кино он учил нас удивительно деликатно, никогда не показывая своего превосходства. Его манера разбирать с нами фильмы была совершенно особой. Поскольку у него были проблемы со слухом, ему приходилось постоянно передвигаться по аудитории, чтобы лучше расслышать, какую ахинею мы несем. Любой из нас имел в его лице очень внимательного слушателя. Ни одно мнение он не оставлял без комментария, выудив в наших словах рациональное зерно, тут же его развивал, иногда в очень неожиданном направлении. Без всякого менторства, как бы делясь с нами своими мыслями, он часто спрашивал, заглядывая прямо в глаза, как бы желая поддержки: «Ну правда же?». А мы радовались, какие же мы все-таки умные! И росли в собственных глазах.
Общение с Пензиным, занятия в киноклубе, глубокое знакомство с кино значительно обогатило и те наши знания, которые мы получали в учебных аудиториях университета. У физиков это было, конечно, не так явно, как у нас, филологов и журналистов. Для нас же Сталь Никанорович был настоящим кладом. Литература, философия, эстетика, язык — все это мы воспринимали под новым углом зрения, тем, которому нас научило кино. Оно оказалось тем заветным «золотым ключиком », который открыл нам дверь в мир. И то, что мы там увидели, оказалось совсем не таким, каким рисовала его советская пропаганда. Мы узнали, чем на самом деле живут и о чем думают люди в других странах, как они живут, что они чувствуют, что их волнует. Особенно большие открытия были связаны с кинематографом близких нам стран «социалистического лагеря» — чешским, польским, венгерским, болгарским. Искусство кино в этих странах тоже переживало расцвет, в них не было такой зверской идеологической цензуры, как у нас, там работали выдающиеся режиссеры Милош Форман, Иштван Сабо, Миклош Янчо, Марта Месарош, Анджей Вайда, Кшиштоф Занусси, Людмил Стайков. Драматизм и неприукрашенная правда жизни так и рвались из каждого кадра их лент. От благостной картины всеобщего строительства коммунизма и дружбы народов, которую нам представляли СМИ, ничего не осталось. Кино научило нас критически относиться и к тому, что происходит в нашей собственной стране, оно открыло нам глаза на самих себя. При этом Сталь Никанорович никогда не говорил с нами о политике, никогда не обсуждал положение в стране, власть, господствующую идеологию. Просто не было фильмов, которые бы дали нам материал для такого обсуждения. Я уверена, что у него не было задачи сделать из нас диссидентов и настроить против советской власти. Я лично до сих пор даже не знаю, какие у него были политические взгляды и как он относился к коммунизму. Гораздо важнее для него было, мне кажется, наше эстетическое воспитание, воспитание души, умение думать и чувствовать. Во всех фильмах его интересовал прежде всего человек, его внутренний мир, чем, собственно, и должно заниматься искусство. Мне кажется, Пензин сам по себе был очень добрым и отзывчивым человеком, и он хотел, чтобы кино и нас научило сопереживанию и сочувствию к ближнему. И сделало свободными.
Надо признать, что мы не всегда оправдывали его надежды. А по большому счету, может быть, не оправдали и вовсе. Никто ведь не продолжил его дело. Со временем, по мере своего взросления, мы доставляли ему все больше огорчений. Особенно, когда нам стало казаться, что мы уже переросли своего учителя, что нам тесно в тех рамках, которые он нам определяет. Традиционный конфликт «отцов и детей»! Появились даже «революционеры», которым хотелось делать киноклуб по-своему, хотя на самом деле никто из нас совершенно не представлял, со сколькими заботами и проблемами это связано. И даже чисто физически не имел возможности отдавать этому делу столько времени и сил, сколько их отдавал Пензин. Но попытка демократическим путем переизбрать его и перевести из действующих председателей киноклуба в «почетные» была предпринята. Сейчас об этом стыдно вспоминать. И особенно потому, что этого-то самого сопереживания, чуткости, внимания к внутреннему миру другого человека, нашего Учителя, которым он нас учил, нам и не хватило… Представляю, как ему было больно.
В конце концов мы, конечно, осознали свою ошибку, и больше уже никому не приходило в голову покушаться на то, что не нами было создано. Для многих эта история стала нравственным уроком. Сталь Никанорович имел право сам решать, когда ему стоит оставить руководство киноклубом и кому его доверить. Демократизм, как оказалось, не всегда сообразуется с нормами морали. Но наш учитель никогда не напоминал, по крайней мере, мне, о тех неприятных событиях, в которых я тоже принимала участие. Оставался по-прежнему ровным и доброжелательным со всеми. И всегда приводил нас в качестве примера «плодов» своего труда. Но того счастливого единства и искренней дружбы между нами уже никогда больше не было.
Только один раз я видела Сталя Никаноровича вне себя. Когда случился конфликт с одной из самых преданных его поклонниц — N.N. Она была намного старше нас, присоединилась к киноклубу позже, уже в «Пролетарии», и была буквально влюблена в Сталя Никаноровича. Будучи домохозяйкой, она имела возможность очень много времени уделять киноклубу и скоро стала ближайшей помощницей Пензина. Но, как это часто бывает, люди, которые «творят себе кумиров», так сильно стремятся быть как можно ближе к предмету своего обожания, что нередко теряют элементарный такт. N.N. не раз беспардонно нарушала дистанцию, ей, похоже, показалось, что она стала в киноклубе чуть ли не главным лицом и что она может управлять Сталем Никаноровичем. Он долго терпел. Но однажды сорвался и резко поставил ее на место. Возможно, даже слишком резко. Таким разгневанным я Пензина больше никогда не видела. И, честно говоря, не хотела бы оказаться на месте бедной N.N., которая, кстати, по-моему, так и не поняла, чем вызвала немилость. И трагически переживала разрыв.
Вообще Сталь Никанорович никогда не вмешивался в нашу личную жизнь (которая, конечно, бурлила, что вылилось по окончании университета в создание нескольких семейных пар), не читал нам морали и никогда не ругал. Бывало, увещевал, но не более. Ему было более приятно говорить нам добрые слова, на которые он никогда не скупился. Он вообще обладал редким даром радоваться успехам других и восхищаться. Если ему что-то не нравилось, просто переводил разговор. Иногда, чтобы человек задумался о своем поведении, ему было достаточно сказать: «Ну, я от вас этого не ожидал». На фоне его щедрой любви, в которой мы купались, даже такой упрек воспринимался очень болезненно. Однажды мне тоже пришлось его услышать.
Дело было к концу пятого курса. У меня в университете сложилась такая ситуация с учебой, что я могла закончить его со справкой, то есть — не закончить. Нет, училась я хорошо, в зачетке не было даже троек. Но был бо-о-ольшой «хвост» по немецкому языку. Вырос он из-за того, что мне очень не нравилась наша преподавательница N.N. Я считала, что она слишком большое значение придает зубрежке, которую я не выносила, и я имела неосторожность дать ей это понять. И тут же вместе с одним моим однокурсником попала в разряд «нелюбимых». Мы с ним неделями ходили за ней следом, по несколько раз сдавали зачеты, вылавливая ее на «левых» работах, в студенческих общежитиях, даже на стройке, где она подрабатывала переводчиком у немецких рабочих. Мне, естественно, пришлось наступить и на свое самолюбие и на нелюбовь к зубрежке — знать все темы требовалось наизусть. За малейшую ошибку N.N. отправляла на пересдачу и вообще относилась к нам как к безнадежным дебилам. Кончилось это противостояние для меня плохо: нервным срывом и стойким отвращением к немецкому языку. Я отказалась сдавать его вообще. А без госэкзамена я не могла быть допущена к защите диплома. Ситуация была патовая. Надо отдать должное моим преподавателям с кафедры журналистики — они меня поняли. Эмма Афанасьевна Худякова взялась быть посредником в нашем конфликте, пытаясь найти какой-нибудь компромисс. Но я упрямо твердила, что лучше выучу другой язык, английский, и через год(!) буду сдавать его. После очередного неприятного разговора на эту тему в деканате я случайно встретила Сталя Никаноровича. Он сразу заметил, что я очень расстроена. Стал расспрашивать. Рассказывая ему о своих страданиях, я была уверена, что услышу слова сочувствия и поддержки. Я очень хорошо помнила, как проникновенно он говорил о главном герое французского фильма «Нежная кожа», который, как и я, не выдержал столкновения с «жестокой реальностью жизни». Но услышала совсем иное. «Татьяна, — сказал он неожиданно сурово, — я от вас такого не ожидал. Разве можно позволять недостойным людям портить себе жизнь?». О, как я была разочарована! Несчастная и непонятая шла по улице и плакала от жалости к себе. Но его слова не выходили из головы, и постепенно в ней стало проясняться. Конечно, он был прав. Нельзя. Но как это сделать? На этот вопрос до сих пор не знаю ответ. Но тогда немецкий все-таки сдала — согласилась на компромисс. И диплом защитила на «отлично». Правда, после этого загремела в больницу с нервным истощением. Вылечило меня опять-таки кино. Вскоре состоялся кинофестиваль в Москве.
Я часто думаю: что его заставляло тратить на нас столько сил и времени, искать все эти фильмы, привозить их в Воронеж, наверное, нередко тратя свои деньги и на перевозку, и на плату проводнику, а то и на билет нарочному? А ведь тогда каждый фильм — это несколько жестяных коробок с пленкой, уложенных в металлические контейнеры. Одному человеку не донести. Чтобы отвезти их на вокзал или с вокзала, надо было нанимать машину. К тому же — какая ответственность! Представьте, если что-нибудь случится с копией из фильмофонда?! А его заботы в связи с нашими поездками? Где-то с начала 70-х мы каждые два года постоянно ездили на московские кинофестивали, на недели зарубежного кино, которые тогда стали входить в практику, на семинары киноклубников в Пущино, где тоже всегда были интересные кинопрограммы, обсуждения, встречи с критиками и режиссерами авторского кино. Сталь Никанорович совершенно справедливо придавал этим поездкам очень большое значение. Именно на кинофестивалях мы получали представление о широком спектре современного кино. В кинопрокат попадали только капли из этого моря.
Заранее, за несколько недель до начала, Сталь Никанорович по своим каналам получал абонементы на фестивальные просмотры и раздавал нам. У нас всегда были билеты в самый элитарный кинотеатр Москвы «Иллюзион», где демонстрировались лучшие внеконкурсные ленты. Киноклубники всей страны паслись около этого кинотеатра. Но делегация из Воронежа во главе с Пензиным — самая большая (человек 20-30), самая дружная и самая организованная. Уже будучи в Москве, он доставал нам билеты и в другие кинотеатры на наиболее интересные фильмы, и на конкурсные показы в «Зарядье». Каждое утро, приехав на просмотр к восьми часам, мы, как стая воробьев, налетали на него у входа в «Иллюзион» в надежде получить еще что-нибудь, помимо общего для всех абонемента. Два фильма, которые полагались по нему, мало кого устраивали. Мы смотрели минимум по четыре фильма в день, а то и по шесть-восемь. К тому же умудрялись побывать на различных пресс-конференциях, встречах с артистами и режиссерами, показах документальных фильмов, которые бывали ничуть не менее интересными, чем художественные. И Сталь Никанорович нас не подводил, он всегда что-нибудь приносил. Мы воспринимали это как должное. И похватав билеты, разбегались по всей Москве в поисках новых впечатлений. Мы были слишком счастливы, слишком захвачены фестивальным вихрем, чтобы задумываться о том, каким образом ему все это дается. А ведь он еще нес ответственность персонально за каждого из нас. Кого-то ему даже приходилось устраивать на жилье. Сегодня трудно представить, что такое было возможно. Хотела бы я посмотреть на такого преподавателя, который бы сейчас добровольно и безвозмездно, совершенно бескорыстно, взвалил на себя подобную ношу. А Сталь Никанорович делал это на протяжении многих и многих лет! У меня есть только одно объяснение этому феномену: любовь. Видимо, его любовь к кино была настолько великой, что он не мог вместить ее в своем сердце. И щедро делился с окружающими. Нам безумно повезло, что среди этих «окружающих» оказались и мы. Причем он заразил многих из нас не только своей любовью, но и стремлением ею делиться. Впрочем, по-видимому, это вещи неразрывные.
Таким образом, благодаря Сталю Никаноровичу,  мы получили неплохое кинообразование, можно сказать, второе высшее. Через несколько лет пребывания в киноклубе каждый становился знатоком кино. И со временем таких в городе стало немало. Конечно, Пензин был вне конкуренции. До сих пор он остается единственным профессиональным киноведом с вгиковским образованием, жившим в Воронеже, тем более с кандидатской степенью и членством в Союзе кинематографистов. Но и мы могли достаточно грамотно выступить перед фильмами, провести обсуждение, организовать киновечер, кинопанораму, устроить премьеру. Очень многие из тех, кто ходил в 70-е и в 80-е в киноклуб, так или иначе связали с кинематографом свою судьбу. В том числе я. Увлечение кино помогло мне с выбором специализации в профессии журналиста. Ею стала культура.
После университета какое-то время я даже работала в кинотеатре «Юность», в котором кинообразованию уделялось особое внимание. Составляла тематические абонементы, выступала перед фильмами, проводила вечера, встречи с актерами и режиссерами. Потом работала в редакции молодежной газеты в Орле, где тема кино тоже была моим коньком. Поскольку я не привыкла жить без киноклуба и кино, мне пришлось организовать нечто подобное и там. Мой орловский киноклуб назывался «Гелиос» — «Солнце», в соответствии с тем, чем для меня был кинематограф. И хотя он располагался в довольно-таки затрапезном кинотеатре, мне удалось там показать немало шедевров и даже провести первую в Орле ретроспективу фильмов Тарковского. Потом судьба меня свела с театром, которому прослужила много лет. Понимание основ искусства, приобретенное в киноклубе, помогало и на этом поприще, и, естественно, когда я в начале 90-х вернулась в журналистику и стала работать обозревателем по культуре в «Воронежском курьере», освещать происходящее в кинотеатрах и на экранах города было моей непосредственной обязанностью. Меня даже стали считать кинокритиком, хотя я этого и не заслуживаю. Но, думаю, довольно высокий уровень кинокритики в Воронеже в 80-е и 90-е годы напрямую связан с просветительской деятельностью Сталя Никаноровича. Во всех газетах работали его ученики. В кинотеатрах. На телевидении. В школах. В библиотеках. В вузах. Замечательным директором «Юности» стала Елена Гудошникова, главная хранительница уникального воронежского фильмофонда, в котором сберегались многие киношедевры и которым пользовался весь город во времена великого оскудения кинопроката (где он теперь?). Много лет поддерживал работу киноклуба в «Пролетарии» его директор Владимир Селезнев. Свою карьеру в кино известный режиссер-документалист киноклубница Галина Евтушенко тоже начинала с работы методистом в кинотеатре. С рецензий на фильмы начал свою журналистскую деятельность ныне ставший писателем-юмористом Виталий Мухин. Много лет в городе существовал киновидеоцентр имени Шукшина, который содержал тоже бывший киноклубник Олег Берг. Несколько спектаклей в наших театрах поставил ставший режиссером Валерий Сыроваткин. Режиссером на телевидении работал Владимир Межевитин. Это только некоторые известные в Воронеже имена. В принципе все выпускники актерского факультета института искусств тех лет могут считаться учениками Пензина — он там преподавал и эстетику, и искусство кино. А через киноклуб в «Пролетарии» за два десятилетия прошли сотни людей. Даже воронежские чиновники от кино попали под влияние Пензина и его идей. Практически во всех кинотеатрах города со временем стали работать киноклубы или кинолектории, была организована широкая работа со зрителем по пропаганде хорошего кино. А заместитель начальника управления кинофикации Е.И. Гольдберг, ставший большим другом киноклубников, прославился изобретением показа киношедевров по театральному принципу, благодаря которому фильмы лучших режиссеров страны и мира могли идти в кинотеатре месяцами, и их смотрело большое количество людей. Бесценный опыт! Даже трудно представить, какое огромное влияние на культуру Воронежа оказал только один этот человек — Сталь Пензин. А еще говорят, один в поле не воин. Воин. Если он — Учитель.
Киновоспитание и кинообразование было для Сталя Никаноровича главным делом жизни. Он написал о нем немало и статей, и книг, и методических разработок. К сожалению, нынешнему подлому времени оказался не нужен его подвижнический труд. Хотя техническое оснащение школ и вузов, развитие видеотехники, доступность фильмов, отсутствие цензуры и идеологического контроля создают невероятно благоприятные условия для расцвета медиаобразования. Но увы… Бесконечно жаль современную молодежь, у которой нет своего Пензина, которая при всем богатстве возможностей современных средств коммуникации по сути дела не имеет того «золотого ключика» от мира, который был у нас. У них есть только одно маленькое кривое «окошко», в которое они видят лишь массовую продукцию Голливуда, эрзац-искусство, которое так же далеко от жизни, как сладкие грезы от реальности. Французского, итальянского, испанского, польского, венгерского, шведского, грузинского, латиноамериканского, индийского кинематографа, впрочем, как и серьезного отечественного, просто нет на экранах. Нет его и на дисках, нет и в видеопрокате. Такая вот странная «свобода» — полное отсутствие выбора. Конечно, любители «другого кино» есть и сейчас. Искры любви к кино в кого-то все-таки проникают, несмотря на плотные завалы визуального мусора. Они ищут хорошие ленты везде, где только можно. И, естественно, находят. В Интернете, главным образом. Но это только их личные, маленькие радости, которые никак не влияют на общую картину «обыдления» и деградации населения…
Я верю, что это пройдет. И когда-нибудь мечты Сталя Никаноровича о том, что невероятная мощь и сила искусства кино перевернет российскую систему образования, войдет в каждую школу, в каждый вуз, сбудутся. И оно изменит к лучшему и мир, и человека.

Татьяна Быба,
журналист