Подвижник, в памяти живущий



Как-то на одном из центральных каналов телевидения горячо спорили об интеллигенции, еe роли и значении в современной жизни, истории страны, взлeтах и падениях этой самой истории. Спорили долго, категорично и неинтеллигентно; запутались в определениях и оценках, перессорились и разбежались, ни о чeм не договорившись…
Я же вспоминал некоторых своих учителей (людей разных профессий), бескорыстных и совестливых, честных и простодушных, оставивших в душе след — ясный и незабываемый. Одним из таких наставников и товарищей был для меня Сталь Никанорович Пензин — воронежский педагог и просветитель, предпочитавший дело разговорам о неизбывных трудностях интеллигентской судьбы и «миссионерства».
Сталь Никанорович никогда не был диссидентствующим демагогом, претенциозным и высокомерным. Не стремился к деньгам и славе, ненавидел пошляческую идеологию потребления, стяжательства и карьеризма. Напротив, он был личностью общественной, настоящим советским человеком — честным и искренним, из породы тех, которые в войну выстраивались в километровые очереди у военкоматов, — добровольцев, желающих идти на фронт и защищать Родину… Он и воевал всю свою жизнь: с самодовольным невежеством, глупостью и равнодушием — вечными человеческими пороками, которым во все времена противостояли подвижники. Откликаясь на острые нравственные и социальные проблемы и на разнузданность капиталистического передела, выступал он против приватизации городских кинотеатров, строительства коттеджей в заповедной зоне СХИ, разрушения исторического самобытного центра Воронежа и застройки его новомодными нелепыми особняками; всегда готов был униженных и оскорбленных поддержать своим пером и своим словом — талантливым и бескомпромиссным.
Мы познакомились с ним в 1982 или 83-м году в институте искусств, когда Сталь Пензин пришел к нам на курс, где должен был вести марксистско-ленинскую эстетику — так официально назывался его предмет. Но учебные рамки эстетических постулатов для Сталя Никаноровича оказались тесны. Его стихией было кино. Он жил в этой стихии страстно и самозабвенно. И находил смысл общения с аудиторией в том, чтобы своей страстью и любовью поделиться откровенно и радостно. Он делился с нами более чем щедро. Приносил взволновавшие его книги, статьи, фотографии и фильмы, которые ухитрялся показывать при каждом удобном случае. На переменах и после занятий студентам, разделяющим с ним интерес к кино, он демонстрировал новые и старые ленты, ставшие шедеврами отечественного и зарубежного кинематографа. Показывал дебюты-миниатюры, полнометражные художественные и документальные картины, мультипликационные фильмы, которые, по его мнению, заслуживали особого внимания, обсуждения и серьезных оценок.
Он увлек нескольких студентов театрального факультета (и других факультетов тоже) киноклубными показами, на которые мы ходили несколько лет. Эти вечера в «Пролетарии», Доме актера и других залах были памятны не только редкостными картинами, но и, конечно же, размышлениями самого Сталя Никаноровича — неожиданными и проникновенными, а также встречами с гостями — искусствоведами и создателями некоторых лент, приглашенными Пензиным в Воронеж.
Сталь Пензин поражал нас своим рыцарским отношением к делу и людям, к просветительскому служению, которому был предан всей душой. Его таланту и неистощимой энергии приходилось только изумляться. Наш учитель всегда был бескорыстен и самоотвержен, чужд какого бы то ни было самодовольства. Никогда не юлил перед начальством, не заигрывал с ним. Не участвовал ни в каких интригах. Он был открыт и благороден. К нему не прилипало никакой пошлости и гнусности. Как человек необыкновенный, он спешил поделиться восторгом от чужого таланта с любым неравнодушным и любознательным собеседником — студентом, другом, случайным зрителем. Таким он оставался до последних своих дней…
Словно герой фильма «Сталкер», он был проводником в незнакомые зоны искусства, где сначала осваивался сам и уже потом стремился во что бы то ни стало провести туда новых и новых спутников. Хотел восхищаться вместе с ними счастьем открытия человеческих прозрений и откровений.
Будучи страстным поклонником и ценителем кинематографа, Сталь Никанорович часто привозил уникальные рулоны пленок и громоздкие коробки с лентами буквально на себе из Москвы или Петербурга, привлекал студентов и своих сподвижников к просветительству, к написанию и чтению докладов, рефератов, научных работ, организации фестивалей(!), лекториев и творческих встреч, надеясь, что общение с искусством не пройдет бесследно и заложит в душе зрителя хотя бы семена добросердечия и отзывчивости, нового качества осмысления действительности, истории, будущего…
Ему, конечно же, бывало нелегко, как бывает нелегко любой незаурядной, яркой личности, встречающей зависть одних, раздражение и непонимание других, не разделяющих его привязанности и взгляды. Наверное, так было. Но он об этом не думал и в это не погружался. Он жил искусством, как дышал — искренне и вдохновенно. Радовался и удивлялся жизни и все время радовал и удивлял других. Сталь Пензин был подвижником редкостного и высокого дарования. Надо признать, советское кино (и лучшее мировое) 50-х—80-х годов давало немало поводов для восторгов и подвижничества. Десятки, если не сотни, фильмов российских и республиканских студий в то время удостаивались самых престижных международных призов. Гуманистическое содержание картин было обращено к вечным проблемам поиска смысла человеческих устремлений, вечной борьбы добра и зла и вечного сопротивления человека, выставленного на «экзистенциальный холод» жизненных трагедий, комедий и драм.
Он посвятил всю свою жизнь педагогике и кино, веря в то, что искусство может и должно совершенствовать человека. Девизом его более чем сорокалетнего просветительства вполне могла бы стать метафора Рэя Брэдбери, определяющая великую задачу искусства: «Возьми меня за руку и переведи через эту ночь». В отношении кино она звучит необычайно точно и актуально.
Феномен кинематографа заключается в том, что он удивительным образом объединил в себе литературу и театр, музыку и живопись, творческие достижения целого коллектива авторов, участвующих в создании фильма, и, конечно же, возможность общения с огромной зрительской аудиторией. Широкое развитие кинопроката (на которое государство выделяло колоссальные средства) сделало возможным демонстрацию фильмов в самых удаленных уголках страны, в залах, где люди вместе переживали эмоции, воплощенные экраном. Это единение, позитивная энергия которого была уникальна и притягательна, имело какую-то сакральную, магическую силу и смысл. Роль проводника кино, подобного Сталю Пензину, оказалась сродни миссии волшебника, дарящего и испытывающего счастье от радости и восхищения зрителей, ставших соучастниками того или иного явления искусства в годы, когда телевидение только начинало свой путь.
Зачастую успех того или иного значительного человека-творца связан с женщиной, которая находится рядом, окрыляет и помогает, вдохновляя на творчество, подвижничество, преодоления. Сталю Никаноровичу повезло и здесь. Рядом с ним всегда находился друг и помощник — его жена Альбина Борисовна — умная, чуткая и обаятельная женщина, прошедшая с ним по жизни со студенческих университетских лет, разделившая с ним счастье и трудности бытия, сохраняющая его архив, рукописи, фотографии и его дом. Дом, в который приходили друзья и ученики, в котором царило творчество, рождались книги, излучались свет и добро, согревающие многих и многих.
В череде наших с ним встреч мне особенно запомнился один из зимних дней, когда на курсе мы репетировали чеховского «Дядю Ваню». Во время разбора сцены диалога Астрова и Сони в дверях вдруг появился Сталь Никанорович и смущенно попросил меня выйти к нему. Он стоял в распахнутой одежде, на которой таяли снежинки, — загадочный и воодушевленный. «Вы там о докторе Астрове спорите, а я вам чеховскую подсказку принес, — сказал он, протянув свернутый лист бумаги, на котором, как я потом узнал, было напечатано письмо Антона Павловича к своему приятелю, врачу Ивану Орлову. — Здесь — комментарий к вашей постановке, очень существенный и, видимо, наболевший. Прочтите, мне кажется, это важно». Сталь улыбнулся своей незабываемой улыбкой и исчез, спускаясь по лестнице к выходу. Участие его меня чрезвычайно тронуло и приободрило. Вот так же несколькими месяцами ранее он предложил писать работу о выдающемся режиссере и педагоге Сергее Герасимове, притащив мне целую кипу книг и каких-то заметок. Тогда впервые я и попробовал написать о том, что «зацепило» меня в герасимовской биографии, — нечто похожее на сценарий документального фильма.
Вместе со Сталем Никаноровичем мы получили за эту работу диплом всесоюзного конкурса. Теперь мой неутомимый наставник помогал приобщиться к многогранному чеховскому миру полному сложных переживаний, сомнений, мучительных размышлений о жизни и смерти, парадоксах человеческой природы.
С письмом к доктору Орлову, датированным 22 февраля 1899 года, я стоял у окна, за которым хлопьями валил снег. Одинокая фигура Сталя Пензина стремительно удалялась в наступающих сумерках. Помню, как, развернув бумагу, я прочитал чеховские строки: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую; не верю, даже когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верую в отдельных людей. Я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям — интеллигенты они или мужики, — в них сила, хотя их мало…». Эти слова Антона Павловича перекликались с монологами героя пьесы — доктора Астрова, очень похожего на самого Чехова. Только теперь произнесены они были не литературным персонажем, а самим автором. Глядя в почерневшее пустое окно, я подумал о том, что Сталь Никанорович (вместе с немногими другими «отдельными людьми») и является одним из тех самых Подвижников, о которых с надеждой говорил великий писатель. Говорил с уважением, любовью и благодарностью…
…Через пару месяцев мы показывали «Дядю Ваню». На сцене звучала щемящая, прерывающаяся время от времени гитара и откровения отчаявшихся чеховских героев, измученных неизбывными бедами российской жизни. Особо волнующими были слова Астрова: «Мужики однообразны очень, неразвиты, грязно живут, а с интеллигенцией трудно ладить. Она утомляет. Все они, наши добрые знакомые, мелко мыслят, мелко чувствуют и не видят дальше своего носа — просто-напросто глупы. А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом… Эти ноют, ненавистничают, болезненно клевещут, подходят к человеку боком, смотрят на него искоса и решают: «О, это психопат!», или: «Это фразер!» А когда не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то говорят: «Это странный человек, странный!»  Я люблю лес — это странно; я не ем мясо — это тоже странно. Непосредственного, чистого, свободного отношения к природе и к людям уже нет… Нет и нет!». Там же, в монологе доктора Астрова, слышалось и такое: «Когда идешь темною ночью по лесу и если в это время вдали светит огонек, то не замечаешь ни утомления, ни потемок, ни колючих веток, которые бьют тебя по лицу…».
В зале сидел задумчивый и сосредоточенный Сталь Пензин, у которого, к счастью, был свой, согревающий многих, немеркнущий огонек. Он знал об этом и шел к нему настойчиво и вдохновенно несмотря ни на что.
Когда-то Шукшин, отвечая на вопросы: зачем вы снимаете кино и какие цели преследуете, — сказал, что даже если два-три человека уйдут после фильма из зала, став хоть немного теплее, чище и лучше, то он будет считать, что картина сделана не зря, а жизнь не напрасна. Сталь Никанорович, приводя в залы сотни человек, объясняя им тонкости и смысл авторского послания, создавая свои книги и статьи, наверняка мог бы подписаться под словами одного из любимых своих режиссеров. Хочется верить, что слова эти не оказались пустым звуком, эстафета продолжится. И усилия подвижников по разные стороны экрана были не напрасны. Сталь Никанорович Пензин прилагал для этого все силы.

Владимир Межевитин,
режиссер, сценарист.